Мысли Алхоры:
(Автор - Алхора.)
Часть 2
*****
она ненавидела боль. в животе, когда он протыкался обломком ржавой трубы. в черепе, когда его ломали чем-то тяжёлым. в суставах, когда они с хрустом изгибались в обратную сторону…
но это была её жизнь. без этой боли не было её, не было её тела, оно как будто было погружено в какой-то раствор, пропускавший из всех ощущений только боль…
с этим надо было что-то делать.
но слишком перемешан был её мозг ударами лома, чтобы она могла придумать, что.
*****
сегодня я убила боль. завтра я убью того, кто убил её. а какой завтра день? а сегодня? зачем я вообще это сделала. может, она тоже хорошая…
впрочем, поздняк метаться. убив боль, приходится убивать и того, кто посмел это сделать, а потом ещё раз, и ещё, и ещё, и бесконечно, распиная их, одного за другим, на гниющем теле умершей боли, чтоб неповадно было…
*****
она похожа была на потерявшегося ребёнка, который по дороге домой задумался, свернул не на ту улицу, и стоит теперь под фонарём среди снежинок в своём сером пальто, ему и страшно, и интересно, уже поздно, а спросить дорогу у кого-нибудь он боится, дрожит всеми костьми и думает о том, как хорошо было бы, ели б у него в зубах была сейчас сигарета, а в кармане – бутылка миллера или джонни уокера, да неважно, в общем-то, чего, а бутылка бы точно не помешала думать, куда идти. он сильно близорук, потому что слишком много читает и пялится в монитор, но не желает из гордого упрямства носить очки, и теперь не может даже посмотреть, где находится, потому что названия улиц – высоко и мелко.
такой она была, когда я видел её ровно год назад, она стояла под фонарём в чём-то мешковатом, но отнюдь не зимнем в минус восемь, в зубах у неё была сигарета, а в руке – бутылка семьдесят второго портвейна. но всё равно она была похожа на ребёнка, у которого всего этого нет, а есть серое пальто и мама, которая ждёт его домой. её тогда домой никто не ждал, впрочем, на этот счёт никто из нас не был уверен.
я подошёл и попросил глотнуть, взгляд её неясного цвета глаз был удивительно ясен, учитывая малое количество портвейна в бутылке. меня тоже никто не ждал домой, поэтому мы пошли ко мне, зажарили пельменей, кто-то сбегал ещё за каким-то бухлом. до кровати я, видимо, не дополз, потому что проснулся рядом на коврике. впрочем, возможно и то, что я был грубо с неё вытеснен.
её нигде не было. на полу в гостиной аккуратно стояли в ряд бутылки из-под водки и портвейна (наверняка я вчера блевал) и валялся в подсохшей красной луже нож.
ни её, ни её могилки я так и не нашёл, да и не знал я, как зовут её.
я проходил сегодня там же, и меня опять никто не ждал. она была там, под фонарём, и похожа на мёртвого ребёнка. я подошёл пожать ей руку и глотнуть портвейна.
она не сказала ни слова. языка у неё уже не было.
*****
в безнадёжности снова занесла руку. оно снова заносит лапу. оно, кажется, не устаёт. когти уже не чувствуются, всё тело – одна большая боль, большая и незаметная. когти у самого лица. глупо пригибаться, но она пригибается. свист. впивается зубами в колено ему. оно визжит и опускает огромный коготь в глубину её черепа, изо всех сил, ему больно, и оно надеется, что маленькое мохнатое существо отпустит его колено, но существо видит, оно видит всё, и его уже не убить, раскраивая череп, такое уже было, и она смеялась, как смеялась и сейчас, беззвучно, вцепившись ему в колено…… оно продолжает оглушительно визжать, уже нет сил слушать… они всё равно находятся, разорванная на части, она живёт дальше, и оно падает, падает не потому, что умерло, а потому что не может больше, это эмоциональное.
три трупа под деревом, казалось, шевелились, но это был ветер, сдувавший с них лёгкий снег. глупо было пытаться что-то понять. в руке у неё был зажат камушек, белый, тёплый на ощупь, подобранный далеко отсюда, где-то близко к морю. здесь, в горах, она размозжила им ему голову, не зная об этом и защищая свой труп.
*****
enttäuschung
вылетев из окна, я прижался лицом к камню, чтобы не слышать боль. но камень пищал так же, как и та боль… везде, во всём теле.
я вонзил в него зубы и провалился.
как глупо.
боль не прошла.
вонзать зубы было больше не во что.
я даже не пытался встать. я знал, что переломаны какие-то кости.
да и не на что было встать. земли не было. камня не было.
было что-то похожее на небо, но в то же время не небо.
серебристо-чёрное. как так пустота, которую я видел когда-то.
лучше бы я никогда не видел её.
я полагал её идеальным и вечным, а теперь я был посреди её. и сломанные кости всё так же болели.
*****
зелёное пламя вспыхнуло на горизонте, и содрогнулось всё. ударило, грохнуло, потом ещё раз, и ближе, ближе всё, похоже на громовые удары сердца, равномерно, жутко равномерно и всё ближе. земля хорошо бы вскрылась сейчас и стиснула в своих объятиях, и не слышать, а слышать хруст костей своих и скрежет, не такой жуткий, как эти удары, движущейся земли.
дверь распахнулась, и зелёного пламени языки влетели и прижились. они кричали и делали чёрными камни, и плавили их, как могут только они.
душно. мерзкая, душная ночь, корабли, бегство, нож, воздух, глина, металлическая трубка.
холод, свист…
уходит что-то с костным хрустом в землю.
слёзы, появляясь, не успевают выкатиться из глаз. плакать не о чем уже. всё выжжено было и ушло с костным хрустом и пламенным треском в умирающую родами, но дышащую ещё губительно землю.
*****
хоронить
себя
«рано себя хоронишь», – сказала мне сестра пару дней назад. может быть, она права? вот вы скажите. или вы. не знаете? так какого?!….
вы – живые, вам куда проще решать такие вопросы – хоронить или не хоронить. себя или не себя. вы, вечно живые, вечно беспечные, вам хорошо и уютно в своей вечной жизни.
я – собственная тень на воде в лучах солнца у себя за спиной. красиво, но очень зыбко. как на краю открытой могилы, который сейчас осыплется под босыми ногами. красиво…
весело? я думаю – да! потому что – что толку быть вечно живым, когда можно постоянно находиться в процессе собственного захоронения.
в вечном падении в открытую могилу, обнявшись с застывшим криком своим.